Болото сложно назвать гостеприимным местом. Тёмная застоявшаяся вода, покрытая цветущей ряской, поросшие мхом гнилые деревья, не пропускающие солнечный свет, и голодные аллигаторы, снующие в воде. Но самое страшное — топь, жадно засасывающая любого, кто в ней оказался, чтобы никогда больше не выпустить из своих объятий.Неудивительно, что самые известные болота Луизианы называют «болотами призраков».
Держитесь подальше от болот: что такое южная готика
Болото как неотъемлемая часть южно готического ландшафта, изображение №1
Будучи фирменным ландшафтом южно готической традиции, болото, или заводь (байу), удерживает особенно прочную власть над литературным воображением. Болото кажется созданным на заказ для того, чтобы вызывать чувства мрака и безысходности. Еще в 1791 году натуралист Уильям Бартрам популяризировал южное болото как пространство, поочередно отмеченное опасными аллигаторами и возвышенно чистыми природными источниками. Но именно еще более ранний текст впервые познакомил английских читателей с южным болотом как с ландшафтом, сочетающим в себе красоту и опасность: это отчет капитана Джона Смита о его пленении и последующем освобождении индейцами племени паманки. Опубликованная в 1624 году, через семнадцать лет после предполагаемого события, история Смита, возможно, обязана некоторыми своими деталями повествованию об Ортисе, включая рассказ о том, как его жизнь была спасена благодаря усилиям дочери вождя (в повествовании Смита — знаменитая Покахонтас).
Повествование Смита представляет собой захватывающий и временами кровавый отчет о расовом насилии, развернувшемся в болотах Вирджинии. Он начинает с описания попытки своей группы достичь истока реки Чикахомини. Прокладывая путь через сложный ландшафт, люди продвигаются медленно, вырубая деревья, преграждающие путь их барже. Полный решимости двигаться дальше, Смит в сопровождении двух английских спутников и двух индейских проводников пытается продолжить путь на каноэ. Его небольшой отряд в конце концов добирается до болота, служащего истоком реки, однако события принимают жестокий оборот, когда на них нападают индейцы паманки.
Когда его люди оказываются убиты, раненый Смит ищет убежища, погружаясь «по пояс в илистый ручей», где индейцы — опасаясь приближаться к человеку, который только что убил троих их воинов и ранил еще нескольких, — ждали до тех пор, пока Смит, «едва живой от холода», не сдался. Осознав, что ради выживания он должен покинуть воду, Смит в конечном итоге признает поражение в равной степени как перед болотом, так и перед воинами паманки.
В истинно южно готическом духе болото Смита оказывается ландшафтом, внутри которого европеец вступает в схватку с покоренным расовым «другим».
(прим. расовый «другой» (в оригинале the racial other) — это фундаментальный термин из области философии, социологии и постколониального литературоведения, который описывает человека, принадлежащего к иной расе или культуре и воспринимаемого господствующим большинством не как равная личность, а как чужак, непонятный, пугающий или «неполноценный» субъект)
Два века спустя луизианский писатель Генри Клей Льюис создал рассказы, которые ознаменовали собой эволюцию южно готического ландшафта как поля битвы против угнетения, одновременно взывая к идее болота, в частности, как места для проблематичной, связанной с дикой природой формы освобождения. В то время как его современник и соотечественник Эдгар Аллан По для своих рассказов в основном предпочитал двусмысленные европейские декорации, Льюис принял болото как мощное, вызывающее глубокие ассоциации место действия. Анализируя изображение Льюисом луизианских болот, Эдвард Уоттс пишет:
«Заводи (байу) — это ни суша, ни вода: они представляют собой постоянно меняющуюся, темнеющую и угрожающую трясину. Более того, эти заводи до Льюиса никогда не описывались и не исследовались в качестве литературного приема».
«Приключения болотных докторов на юго-западе» Генри Клея Льюиса.
«Приключения болотных докторов на юго-западе» Генри Клея Льюиса.
Примечательный пример обнаруживается в рассказе «Борьба за жизнь» из сборника Льюиса «Разрозненные листы из жизни луизианского болотного доктора» (1850). Как и в других его произведениях, визитная карточка Льюиса — расист и болотный доктор Мэдисон Тенсас выступает в роли заведомо ненадежного, а порой и совершенно отвратительного рассказчика.
По сюжету рабу-карлику поручено провести Тенсаса через болото, чтобы доктор мог позаботиться о больной матери рабовладельца. В качестве своеобразной предоплаты за то, что тот проведет его через болотный лабиринт, Тенсаса наливает рабу бренди, обещая добавить, как только они доберутся до места назначения. Напиток оказывается слишком крепким для мужчины, и вскоре Тенсас понимает, что пьяный раб завел их в тупик. В надежде найти дорогу утром разгневанный Тенсас разбивает лагерь на хребте над болотной водой. Он сооружает импровизированную постель из листьев тростника и в жесте, демонстрирующем, как болотная среда обнажает человечность, скрытую за его расизмом, устраивает ночлег и для нетрезвого раба, одалживая ему свое седельное одеяло. Таким образом, болото в этом рассказе функционирует и как препятствие для физического передвижения, и как посредник для невозможного в иных условиях социального взаимодействия. Однако всякое проявление доброй воли между мужчинами прекращается, когда нетрезвый раб, требуя еще выпить, нападает на Тенсаса и едва не убивает его.
Посчитав Тенсаса мертвым, раб выпускает тело рассказчика из рук, забирает его бутылку бренди, а затем, будучи мертвецки пьяным, случайно сжигает себя заживо в лагерном костре. Тенсас в конце концов пробуждается от своего похожего на смерть забытья и обнаруживает обугленный труп раба-карлика.
Это определенно гротескная и изощренная история, которую Льюис целиком помещает в двусмысленно враждебный ландшафт луизианского болота. Выбор места действия — это не просто продвижение определенной эстетики; болото предоставляет этим мужчинам возможность длительного социального взаимодействия, необходимого для того, чтобы их враждебность взорвалась буквальной схваткой.
Кроме того, поскольку Тенсас остается наедине с рабом, их лагерь на болоте оказывается одним из тех редких мест, где у раба мог появиться шанс взять верх над белым человеком. На болоте расовые условности, столь незыблемые в других местах, становятся пластичными, уязвимыми и даже доступными для штурма.
Будучи диким ландшафтом, лишенным человеческих поселений, болото обнажает трещины в этой укрепленной системе угнетения.
Для афроамериканских писателей болото играло схожую роль — угрожающего ландшафта, который, тем не менее, предлагал призрачную возможность побега (пусть даже временного) от ужасов рабства. Густая растительность болота в сочетании с его бездорожным, водным характером позволяла беглецам легче раствориться в его зелено-сером лабиринте.
Один из лучших литературных примеров того, как болото функционирует в качестве временного убежища от ужасов рабства, содержится в автобиографии Гарриет Джейкобс «Случаи из жизни девочки-рабыни» (1861). Будучи не в силах выносить непрекращающиеся издевательства своего рабовладельца в Северной Каролине, Гарриет Джейкобс решает бежать.
Болото как неотъемлемая часть южно готического ландшафта, изображение №3
Прекрасно понимая, что Закон о беглых рабах делает любую попытку уйти на север крайне опасной, особенно если она возьмет с собой детей, друзья и семья Джейкобс придумывают план, согласно которому она спрячется в исключительно маловероятном месте — на чердаке сарая, пристроенного к дому ее бабушки. Пока ее дядя делает необходимые приготовления под потолком крошечного сарая (где, что примечательно, она провела большую часть последующих семи лет своей жизни), другие члены семьи прячут Джейкобс в близлежащем и весьма метко названном Змеином болоте (Snaky Swamp).
Пребывание на болоте тяжелым бременем ложится на физическое и психическое здоровье Джейкобс, однако она считает его куда более предпочтительным, нежели альтернатива.
«Болотная жара, москиты и постоянный ужас перед змеями вызвали у меня жгучую лихорадку…когда они пришли и сказали мне, что пора возвращаться на это ужасное болото, я едва смогла набраться смелости, чтобы подняться. Но даже эти крупные ядовитые змеи пугали мое воображение меньше, чем белые люди в том обществе, которое называли цивилизованным»
Джейкобс называет свое убежище на чердаке бабушкиного сарая «лазейкой для отступления», и точно так же, как это мучительно тесное пространство под потолком сарая позволяет ей избежать рабской доли, этому способствует и неприветливый ландшафт болота. Подобно чердаку, болото — хотя и находится целиком в границах рабовладельческого Юга — существует вне поля зрения тех, кто желал бы вернуть ее обратно в эту систему.
Как утверждает Уоттс, болото это ландшафт, всегда находящийся под угрозой затопления паводковыми водами, поэтому «сама обстановка весьма субъективна. Перспектива неминуемой недоступности этой земли создает амбивалентный потенциал для ее исчезновения или изоляции от любых внешних влияний».
Именно эта недоступность позволяет чердаку и Змеиному болоту служить «лазейками для отступления». Джейкобс может прятаться и там, и там до тех пор, пока способна выносить их суровую природу и пока она остается незамеченной теми, в чьих руках сосредоточена власть.
В девятнадцатом веке южноготическое болото развилось в культурный маркер настолько полно, что стало служить своего рода синонимом к различным бедствиям южного уклада, особенно к рабству. Болота занимают важное место в так называемых «колдовских сказках» Чарльза Чеснатта, которые повествуют об ужасах рабства, переданных на диалекте дядей Джулиусом, бывшим рабом.
Charles Chesnutt
Charles Chesnutt
В рассказе Чеснатта 1887 года «Заколдованный виноградник» Джулиус упоминает беглого раба, который «подался в болота», и чьего хозяина, «который вместе с другими белыми соседями отправился туда с ружьями да собаками, чтобы помочь им выследить» этого человека.
Похожие упоминания о болоте как о месте убежища встречаются в рассказах Чеснатта «Месть колдуна» и «Тот, кто крепко спит». Действительно, болото функционирует как центральный ландшафт в историях Джулиуса. Это пространство временного избавления от господства белых, место исцеления благодаря сбору лекарственных растений, тайное место встреч влюбленных и, в рассказе «Ожерелье Дейва», локация для «плантационного кладбища».
Болото выполняет сразу несколько из этих функций в рассказе Чеснатта 1888 года «Бедный Сэнди» (Po’ Sandy) — истории, в которой одноименный раб просит свою возлюбленную Тэни (оказавшуюся колдуньей), магическим образом превратить его во что-то свободное от страданий рабства, но при этом позволяющее ему оставаться на плантации вместе с ней. Они решают, что лучшим вариантом будет дерево. Как повествует Джулиус, «Тэни отвела его к самому краю болота, неподалеку от бараков, да и обратила его в большую сосну». Трагично, но пока Тэни не было, какие-то люди срубили дерево Сэнди и на лесопилке (которая также расположена рядом с болотом) распилили его скованное в дереве тело на доски. Поскольку превращение его обратно в человека означало бы смерть, Тэни оплакивает своего потерянного Сэнди, а его древесина на протяжении многих лет идет на строительство различных зданий на территории плантации. Хотя в этой истории болото само по себе не служит убежищем, оно является местом, где укоренено дерево-Сэнди, где он подобно рабским лачугам, также расположенным в трясине, становится буквальной частью ландшафта заводи.
Болото занимает столь важное место в рассказах Чеснатта потому, что именно туда власть имущие помещают наименее желанных членов населения плантации. Творчество Чеснатта демонстрирует его понимание того, что воображаемые ландшафты Юга были перенасыщены готическими смыслами. Как и Льюис до него, Чеснатт осознавал, как южный ландшафт становится фоном для контраста с его персонажами и одновременно работает как символ социального болота, отягощающего их жизни. Не меньше своих северных коллег эти южно готические писатели понимали, что если привязать травму угнетения (расового и любого другого) к земле, эта травма станет тесно связанной с более широким национальным сознанием. Тревоги, которые преследуют землю, преследуют и культуру, и по мере того, как девятнадцатый век сменялся двадцатым, другие писатели последовали их примеру, используя силу южно готического ландшафта для рассказа историй, далеко выходящих за рамки их скромного регионального облачения.
В каких книгах ещё фигурировала тема болота как неотъемлемая часть сюжета:
Энн Райс — «Черная камея» (Blackwood Farm ). В отличие от её знаменитого «Интервью с вампиром», где действие происходит в основном в Новом Орлеане, этот роман полностью посвящен уединенному поместью в Луизиане, окруженному мрачными кипарисовыми болотами. В мрачных топях скрывается призрак-двойник (Гоблин), преследующий главного героя, а сама трясина веками хранит кровавые тайны увядающего южного аристократического рода
Майкл Макдауэлл — Гексалогия «Черная вода» (или сага о Черноводье), в ориг. Blackwater. Готическая сага, действие которой разворачивается в Алабаме, погружает нас в тайны и месть семьи Каски, могущественной семьи, столкнувшейся с неизвестностью после появления таинственной Элинор. Сюжет закручивается вокруг слияния двух рек, образующих дикие болотные заводи. Из этой мрачной водной стихии в город приходит загадочная женщина Элинор, способная превращаться в речную рептилию. Здесь болото — это метафора неодолимой, первобытной природы, которая постепенно затапливает, разрушает и буквально пожирает патриархальный уклад человеческой цивилизации.
3. Энди Дэвидсон — «Дочь лодочника» (The Boatman's Daughter). Мрачный, тягучий современный южноготический триллер, действие которого разворачивается на заболоченных берегах реки в Арканзасе. Главная героиня, выросшая в этих топях, зарабатывает на жизнь перевозкой контрабанды на лодке. Болото здесь классическое пространство вне закона, убежище для безумных проповедников, коррумпированных копов и торговцев запрещенными веществами. Болотная грязь и удушающая жара буквально пропитывают сюжет, символизируя невозможность вырваться из круга нищеты и грехов прош
лого.
источник: статья профессора университета Айова Мэтью Уинн Сивилса «Готические ландшафты Юга»
